Интервью Хелены Бонэм Картер. Знаю, что многих заинтересует...

[yanatvr]

Хелена Бонем-Картер. Ничего от "нормы"

В ней нет ничего от «нормы»: праправнучка премьер-министра
Великобритании; подруга самого парадоксального кинорежиссера мира;
45-летняя мать двоих маленьких детей; звезда, которая стремится скрыть
лицо под гримом, делающим ее неузнаваемой. Встреча с Хеленой
Бонэм-Картер, убежденной, что это полезно – иногда выходить из себя и
бывать не в себе.

Встречаемся мы в кафе неподалеку от ее дома в
Белсайз-Парке, в Хэмпстеде – старом жилом лондонском районе. Тут
невысокие домики и мрачноватые парки, тут солнце вечно пробивается
сквозь ветви могучих вязов. Тут так по-английски пахнет лавандовой водой
и так отчетливо слышится постукивание по тротуару палок
старичков-старожилов… Но в этой старости всего вокруг нет дряхлости.
Здесь по-другому: старое – значит обжитое. Давно укоренившееся.
Устоявшееся. «И тут даже ночью настежь открыты ворота кладбища, на
котором хоронить начали еще в XVI веке. В смысле: Welcome! Anytime!» Эти
два последних слова («Добро пожаловать! В любое время!» – Прим. ред.)
моя собеседница произносит так по-британски, на легком выдохе, так
беззаботно и саркастично одновременно, что невольно подтверждает мнение о
себе, с которым не очень-то согласна. Что она англичанка до мозга
костей. Что корсет и образ эдвардианской недотроги ей был к лицу как
никому и что именно поэтому ее избрали главной «английской розой»
современного кино после ролей в «Комнате с видом» Джеймса Айвори и
«Крыльях голубки» Иэна Софтли. И что вполне закономерно именно ей играть
английскую королеву, королеву-мать, в «Король говорит!» Тома Хупера…

Несмотря
на «коктейль Молотова» в ее крови (у Хелены Бонэм-Картер, кроме
английских, есть еще и чешские, и еврейские, и испанские, и даже русские
предки), она – сама совершенная и законченная английскость. И была бы
ею, даже если бы ее прапрадедушка не был лордом Асквитом, графом
Оксфордским и премьер-министром Великобритании при Эдуарде VII.
Английская ирония и английская простота в разговоре. Ей свойственно
неподражаемое черновато-юмористическое британское мироощущение, у нее
английские вкусы, и она по-английски участлива: заказав себе эспрессо,
яблочный коктейль со льдом и газированную воду, сочувственно
интересуется, неужели же я не хочу еще чего-то, кроме моего одинокого
«американо»… И еще она по-английски независима. Сейчас эта независимость
выражается, например, в костюме. На Бонэм-Картер длинное черное платье с
оборочками в мелкий цветочек, у ее кресла стоит длинный черный зонт с
оборочками же, но на ногах у нее тяжеленные с виду бутсы, будто занятые у
астронавтки из будущего – с отдаляющей от земли платформой, на вроде
как подломанных каблуках. И она не ждет от меня вопросов, а сама – со
всей своей английской прямотой – приступает к делу. Нашему общему делу
ее интервьюирования, как мне теперь понятно.

Хелена Бонэм-Картер:
Вы извините, что заставила вас сюда из центра ехать. Просто здесь, в
моем районе – а я тут всю жизнь живу, – от меня больше толку. Я тут
как-то проще разговариваю. Когда знаю: если что, мне до дома – только за
угол зайти.

Psychologies: А что, вы думаете, может случиться?

Х.
Б.-К.: Дети! Дети случаются! И каждый божий день. Особенно когда одному
из них восемь, а второй четыре… Нет, это отговорки. На самом деле
случиться может то, что я остро не понравлюсь самой себе, почувствую,
что мелю чушь несусветную, сверну разговор и брошусь наутек.

И такое часто бывает?

Х.
Б.-К.: Ну, я от себя не в восторге. Это часто. Я часто от себя не в
восторге. Когда мы объединились с Тимом (кинорежиссер Тим Бертон, муж
Бонэм-Картер. – Прим. ред.), естественно, что неотторжимой частью нашей
общей жизни стал Джонни Депп, ближайший друг Тима. И тут я выяснила, что
он не любит смотреть на себя на экране. Прямо как я. Это было своего
рода облегчение – знать, что сам Джонни Депп…

Вам многое в себе не нравится?

Х. Б.-К.: А вы считаете, что это обязательно – нравиться себе?

Если человек не любит себя, ему трудно полюбить по-настоящему кого-то еще.

Х.
Б.-К.: Я в это не верю. Отношение к себе и отношение к другим – разные
вещи. Любовь бывает разной. Да, бывает и самоуничижительной. Бывает и
унизительной. Но это по-прежнему любовь. А то, как я отношусь к себе… Я
борюсь с самоедством. И, кстати, уважаю психотерапию. Убеждена: терапия
освобождает. Ты смотришь в глаза своим проблемам и, когда находишь в
себе силы действительно посмотреть им в глаза, ощущаешь, что все не так
уж безысходно. У меня в этом смысле большой и очень позитивный опыт.

Вы можете о нем рассказать?

Х.
Б.-К.: Во-первых, моя мама (Елена Проппер де Каллехон, чья семья
принадлежит к общественной элите континентальной Европы. – Прим. ред.) –
сама психотерапевт. Когда мне было пять, она пережила серьезный нервный
срыв. У нее умер отец, и она не смогла принять его смерть. Не смогла
справиться с ней. Это была всепоглощающая скорбь. Скорбь, остановившая
ее жизнь. И нашу, жизнь нашей семьи тоже. Я до сих пор помню, как мама
недвижимо пролежала в постели несколько месяцев... С открытыми глазами.
Глядя в потолок… Она болела три года. Тогда ее психотерапевт
рекомендовал ей работать с собой как с пациентом. Это ее и спасло. А
потом она направляла меня. Когда я не поступила в университет из-за
того, что хотела стать актрисой, я чувствовала себя отчаянно неуверенно.
Абсолютно потерянной. Не знала, правильно ли я поступаю и вообще как
поступать. Мне было двадцать, когда я сыграла у потрясающих режиссеров,
вместе с актерами, которым поклонялась: Джуди Денч, Мэгги Смит… Я стала
вполне себе известной, меня номинировали на серьезные награды, я их даже
получала… и чувствовала себя полной идиоткой – я ничего не умею, я
проваливаю роли. У меня было чувство, что я выдаю себя за кого-то
другого – он-то, другой, и достоин призов, наград, известности. Этому
ощущению невольно способствовал папа. Он читал рецензии, в которых мое
удивительное попадание в образы эдвардианских дев объяснялось «голубой
кровью», якобы текущей в моих жилах, и говорил так взвешенно,
размеренно: «Да хоть бы поинтересовались нашей родословной. Уж кого не
было среди Бонэм-Картеров и Асквитов, так это потомственных
аристократов». Тогда в моей жизни и возникла психотерапия в первый раз. И
я усвоила: чтобы понять, как ты живешь, надо жить. Не думать об этом, а
жить с этим. Я теперь верный поклонник когнитивно-поведенческой терапии
– она не требует месяцев на кушетке, я просто записываю в столбик все
свои дурные мысли, все разъедающее, все негативное. А в другой столбик –
контраргументы. И так начинаю, черт возьми, контролировать то, что
думаю. Для меня было открытием осознать: не все, что я думаю, правда
просто потому, что я это думаю. Да ведь многие живут с этим темным миром
в голове! Но когда ты видишь весь свой негатив записанным в столбик, на
бумаге, осознаешь, насколько жесток к себе. Жесток настолько, насколько
никогда бы не был жесток к кому-то еще… В общем, в следующий раз, не
пройдя пробы, я уже не думала, что не получила роль, потому что я
ужасная

актриса. Уже знала, как остановить себя. Но это не значит, что я
нравлюсь себе, я просто начинаю понимать, как жить с собой. То, что я не
в восторге от себя, – не препятствие на пути к счастью.

Четыре случая потери лица Хеленой Бонэм-Картер

Королева червей


Так уж случилось, что особенно качественно «выйти из себя» Бонэм-Картер
удается в фильмах мужа, Тима Бертона. «Уж в чем нельзя полагаться на
Тима, так это в том, что он сделает из меня красотку», – признается
актриса. Королева Червей в «Алисе в Стране чудес» – свежайший пример.
Крикливая карлица с непомерно большой головой в трактовке актрисы не
злобное существо, а дитя, отказавшееся взрослеть и застрявшее в детских
травмах и обидах. Что самой Хелене удалось преодолеть.

Marc Jacobs


Недавно актриса стала лицом рекламной кампании коллекции осень-зима
2011 бренда Marc Jacobs. Тут она толстушка, затянутая в несуразную
куртку в немотивированный горошек, с лицом, разукрашенным в горошек же.
Тут она, вытаращив глаза, сжимает в зубах ручку зеленого ридикюля… То,
что актрисе казалось недостижимым в кино, как ни странно, удалось в
«вульгарной» рекламе – полное перевоплощение. Окончательный отказ от
эго.

Труп невесты

«Труп невесты», анимационный фильм
Бертона, – лучшее подтверждение характеристики, которую дают
Бонэм-Картер энциклопедические источники, – «сценическая, экранная и
голосовая актриса». Озвучивая собственно Труп Невесты, оставаясь
полностью за кадром, она сыграла так много любви, обольщения и
разочарования, что… узнаваема как никогда.

Шимпанзе Ари


Роль шимпанзе в «Планете обезьян» Бертона – то самое основание, на
котором Бонэм-Картер заявляет теперь своему сыну Билли: «Твоя мама
встретила папу, когда была обезьяной». Они действительно познакомились
на этом фильме, и Хелена была в нем прекрасна: с лицом, закованным в
обезьяний грим, и телом, подражавшим обезьяньей пластике, она играла
одними глазами. «После этой роли я поняла, что во мне находят люди: у
меня, оказывается, добрые глаза», – признается склонная к самоедству
Хелена.

И все-таки вы выбрали профессию, в которой так важна уверенность в себе.

Х.
Б.-К.: Я выбрала профессию, которая сама по себе может быть терапией!
После рождения дочки я ездила на съемки «Гарри Поттера» с грандиозным
воодушевлением – там я могла орать! Орать, кричать – просто по роли. И
через крик выпустить из себя все напряжение. Тогда я поняла, почему дети
орут – не плачут, а именно орут. Это освобождение от напряжения.
Высвобождение эмоций. А взрослые держат их взаперти, и эмоции бьются
внутри нас, отравляя все внутри… Уверена, что люди болеют, потому что не
выражают своих чувств.

Вы можете вспомнить момент, когда решили стать актрисой?

Х.
Б.-К.: Мне было тринадцать, когда мой папа заболел – инсульт. До конца
жизни он был полупарализован и прикован к инвалидному креслу. Понимаете,
я младшая из троих детей в нашей семье. Смешно, но, возможно, из глубин
бессознательного проступил диктат майората, древнего феодального
закона, по которому лишь старший ребенок в семье наследует титул и
имущество. Словом, я остро ощутила, что должна стать кем-то вот уже
сейчас, должна научиться жить сама, должна принять важнейшее жизненное
решение. Искала и нашла агента. Но актерство само по себе явилось из
другого: болезнь отца, изменение всех жизненных реалий так меня пугали,
что я хотела… улизнуть в выдуманный мир. Я не могла исправить тот, тогда
меня окружавший, но могла создать свой, мне подконтрольный. Я и сейчас
считаю – нужно чаще выходить из реальности. И из себя реальной. Наши
мечты и фантазии воспитывают нас… Нет, я правда так считаю. Например,
когда я ждала Нэлл, мы купили Билли куклу (Нэлл и Билли – дети актрисы. –
Прим. ред.). Мальчику куклу – кажется странным. Но мне хотелось, чтобы
он, играя в нее, фантазируя, привыкал к девочке рядом, готовился к
встрече с сестрой, пусть и на уровне фантазии.

И как, получилось?

Х. Б.-К.: Все сработало!

Вы помните, каким ребенком в детстве были сами?

Х.
Б.-К.: Ну конечно да! Мне кажется, я родилась этаким, как у нас
говорят, «старым носом», а потом остановилась в развитии. Я была
рассудительным ребенком до 13 лет, а потом отказалась взрослеть,
отказалась от прыжка во взрослую жизнь. До 30 лет жила с родителями.
Меня держало то детское чувство – из-за папы, конечно, из-за его
болезни, – что если я дома, с родителями, я могу что-то исправить,
улучшить. Нет, у меня были серьезные романы. С Кеннетом (актер и
режиссер Кеннет Брана. – Прим. ред.) мы провели вместе 5 лет, но при
этом вместе не жили. Я была «замужем» за родительской семьей. Теперь я
бы сформулировала именно так.

И как вы «развелись»?

Х.
Б.-К.: В какой-то момент переехала в дом в нескольких милях от них.
Наверное, созрела. Взрослость, я теперь знаю, – это приятие того, чего
мы не можем изменить. Наверное, я наконец выросла и перестала надеяться
улучшить жизнь своих родителей. Или решила, что уже улучшила?.. Но, так
или иначе, теперь я уже не мыслю себя без собственного пространства. И,
надеюсь, это тоже знак зрелости.

С мужем вы тоже живете в разных домах, хотя вместе уже 10 лет…

Х.
Б.-К.: Да, в разных. Мы живем в трех домах. Один мой, один Тима, а в
третьем играют дети. У нас маленькие дома, таунхаусы, построенные
когда-то как мастерские для художников. Каждому из нас нужно собственное
пространство. Мы оба настаиваем на privacy… И при этом по сути это все
один дом. Чтобы попасть в соседний, достаточно открыть дверь в коридоре,
и ты уже у Тима. По-моему, идеальное супружество выглядит именно так.
Когда ты можешь открыть дверь в жизнь того, кого ты любишь, и запросто в
ней оказаться. Но при этом у тебя есть своя жизнь, а у него своя.

Вы соединились уже зрелыми людьми. Вероятно, в чем-то пришлось меняться?

Х.
Б.-К.: Он меня изменил – это определенно. Сделал меня разумнее. Он
считает, что я порывиста, все несусь куда-то. Он же – минимум
самовыражения. Он старается упрощать, а я, как он считает, усложняю. Я
теперь тоже стараюсь смотреть на вещи проще, прямее. Люди, которые знают
Тима давно, утверждают, что и я изменила его, что для меня большой
комплимент. Он стал больше говорить – а раньше предпочитал не выражать
себя в слове. Не заканчивал предложение. Я дразнила его «кладбищем
брошенных слов». Теперь он вполне разговаривает. Но я-то не верю, что
могла изменить его. Я доверяю только сознанию. Он больше доверяет своему
бессознательному. Я рационализирую, он видит чарующий хаос… И все-таки
он понимает меня лучше всех. Когда мы только познакомились – перед
съемками «Планеты обезьян», – он сказал: «Вы были первой, о ком я
подумал, из возможных исполнителей ролей обезьян». У него было это
подозрение – что мне хочется скрыться, спрятать себя. И это правда, так и
есть. Для меня всегда облегчение – не быть собой, быть другой, ролью.
Но это же и самое большое разочарование – ты смотришь на экран и видишь:
нет, это по-прежнему я. Тим почувствовал все это, и поэтому в его
фильмах я… такая не я! Он интуитивно создает мне условия наибольшего
внутреннего комфорта, даже когда шипит на меня на площадке. Он знает обо
мне то, чего я сама, может быть, до конца не знаю. И при этом есть
между нами дистанция, которая непреодолима. Я знаю, в его жизни есть
зоны, где меня нет и не будет. Отношения Тима с Джонни (Деппом. – Прим.
ред.) – из этой категории. Они как братья, у них было похожее детство,
они

шутят похожие шутки – с отсылами в американскую телекультуру, у них
одинаковый взгляд на мир – как на изначально прекрасное, но загаженное
место! У них теперь появился третий член клуба – наш сын Билли, который
демонстрирует зачатки того же, несколько сортирного, юмора. Это, видимо,
наследственное. Джонни и Билли ближе Тиму, чем я. Факт.

Скорее позитивный или печальный факт?

Х.
Б.-К.: Это жизнь. Я чувствую себя очень везучей, поэтому не придираюсь.
Знаете, в тридцать пять я поняла, что все, я одна, ничто не предвещает
прекрасного принца, и в моей жизни больше ничего не будет… Я была
совершенно не готова встретить Тима – а все-таки встретила. И это меня
до сих пор удивляет. Как и Билли, и Нэлл. Я даже жду от жизни каких-то
еще чудесных событий, что, вообще-то, не в моей натуре. Счастье сделало
меня доверчивее. И определенно глупее. Но за эту глупость я себя не
ругаю.

Из выпуска от 18-11-2011
рассылки «Шоу-биззз»